06:16 

Койот Старк
Their tears are filling up their glasses. No expression, no expression... Hide my head I wanna drown my sorrow. No tomorrow, no tomorrow (c)
Название: Кукольный домик
Автор: Тенса Зангетсу
Пейринг: Гриммджоу/Улькиорра
Жанр: ангст
Рейтинг: R
Дисклеймер: Ни на что не претендую.
Саммари: Сказка о выброшенных в чуждый мир куклах, зеленоглазом Пьеро и игрушечном домике.
Предупреждения: Ага, и много. Изнасилование, ООС, неустойчивая психика автора, любящая летать, нецензурная лексика, что называется.
Размещение: Мне, в общем-то, без разницы, но спросить на случай можно.

-Если бы нам был дан шанс переродиться... Что бы ты выбрал, Гриммджоу?
За окном валил снег. Фонари лениво перемигивались. Поднявшийся ветер водил когтями сорванных веток по стеклу.
Улькиорра, засунув руки в карманы, смотрел в окно, прижавшись к холодной поверхности лбом. И говорил совершенно будничным тоном, так, словно бы поинтересовался прогнозом погоды на завтрашний день.
Гриммджоу вскинул удивленные глаза, поизучал ссутулившуюся спину и тряхнул головой, насмешливо протянув
-Ха, никак снова башкой ударился, Шиффер?
Улькиорра промолчал. Разумеется. Только Гриммджоу краем глаза заметил, как напряглись его плечи.
-Да нечего выбирать... - вздохнул, - Туда, где будут твари, из которых можно выбить мешок дерьма на пару с тухлой душонкой. А значит, меня и так все устраивает.
-Как предсказуемо, Гриммджоу, - послышалось в ответ. Голос бывшего Кватры был по обыкновению холодным и непроницаемым, только на этот раз примешалось к нему что-то еще... Что-то, что неприятно резануло по внутренностям Сексты.
-А ты сам, Улькиорра? - спросил тот, настороженно вслушиваясь, дабы не пропустить ни единой интонации, ни единого выдоха. Неслышно поднялся, но приближаться не спешил.
Улькиорра молчал. Вытащил из кармана одну руку, притронулся ладонью к запотевшему стеклу, вывел пальцем витиеватую закорючку.
-Эй?
-Забудь...
Гриммджоу моргнул. Вскинулся, буравя спину Шиффера недоуменным взглядом.
-Эй, Улькиорра...!
Последний не отреагировал никак, точно голосящий Джагерджек являл собой некий мебельный атрибут, никак не больше. Затем бросил через плечо короткий презрительный взгляд, вернул руку в треклятый карман, и, обходя Гриммджоу почти по стенке, тенью проплыл в прихожую.
А спустя пару мгновений до слуха Сексты донесся тихий звон ключей и щелчок замочной скважины.
Матернувшись вполголоса, Гриммджоу двумя прыжками пересек комнату, ввалился в прихожую, и со спины набросился на Улькиорру, когда ладонь того уже опустилась на ручку.
-Сучью мать, придурок гребаный, что ты вытворяешь?!
На какую-то долю секунды Гриммджоу внутренне напрягся, ожидая, что вот-вот тело пронзит знакомая убийственная рейяцу, но... Хилая тушка в его хватке вовсе не сопротивлялась. Лишь слабо рыпнулась пару раз, да и затихла, точно окаменев. Черт... В кои-то веки из них двоих сильнейшим стал он, он, Король, а... Черт, черт, черт... Сколько уже времени прошло?! Давно бы пора уже привыкнуть, давно! Но когда на лице Улькиорры появлялось это гадкое выражение...
Рыкнув, он вжал в себя Шиффера крепче, и всем телом ощутил, как тот вздрогнул. Больно? Проклятье...
Руки ослабили хватку, вместо этого опустившись на худые плечи, разворачивая мальчишку к себе лицом. Именно, мальчишку, пацана, кого еще? Мужиком его и с ножом у горла не назовешь. Бабой - и то быстрее.
Вот и сейчас: стоит, как замороженный, и пялится в стену. И до плеча-то едва достает... Худющий, как ты его не корми, глаза огромные, яркие, как раскрашенные зеленым стеклышки калейдоскопа, и вечно это выражение умирающего Пьеро. Он еще и бабскими штучками что-то себе вокруг этих глаз малюет... Волосы порядком отросли: черные, мягкие, до выпирающих лопаток. В первое время Гриммджоу никак не мог привыкнуть смотреть на него без костяного шлема в полголовы; с его отсутствием Шиффер выглядел каким-то еще более... жалким, что ли. Хотя, признаться, вроде, как и нормальней... Секста понял лишь одно - та штука его порядком бесила. А почему - хер знает.
-Отпусти, Гриммджоу, - холодно и сухо. Пусть внешностью и силой этот ублюдок и изменился, зато характер, несомненно, оставался все тем же - поганым.
-А ты заставь меня, - осклабился Гриммджоу, рывком приподнимая бледное лицо за подбородок.
Режущий зеркальный взгляд выдержать было не так уж и просто, но отвести и проиграть этому заморошу? Да черта с два!
-И куда же ты собрался, а? - шаг вперед. И мурлыкнувшее в животе удовольствие, когда жертва оказалась зажатой между дверью и его, Гриммджоу, телом, - Да еще и ночью... Нехорошо, Улькиорра.
Еще шаг, так, чтобы пацан не смог и вдохнуть. Опереться руками по обе стороны от его головы. Зажать покрепче и... Гриммджоу уже наклонялся, предвкушающе облизываясь, когда Улькиорра вдруг как-то подозрительно накренился и исчез из поля зрения, сменив себя ударившей в глаза вьюгой. Мокрый снег в мгновение залепил глаза, в квартиру, зашуршав занавесками, ворвался порыв шквального ветра, а потом перед ним снова возник Шиффер. Полулежащий Шиффер, в тонкой рубашке, с терзаемыми ветром волосами, и струйкой крови, стекающей по левому виску.
Еще миг - на осознание.
Дверь была открытой. Они задели ручку. Улькиорра, не ожидавший подвоха, вывалился из квартиры, ударившись головой не то о поручни, не то о пол. А он, Гриммджоу, каким-то бесом умудрился удержаться на ногах, да еще и схватиться за дверной косяк.
Зеленые глаза, затененные взбесившимся снегопадом, растерянно смотрели снизу вверх.
-Блядь.
Гриммджоу рывком наклонился, приподнял Шиффера за воротник, и схватил в охапку, стремительно втаскивая обратно в квартиру. Захлопнул дверь, метнулся в комнату, непривычно осторожно сгрузив Кватру на диван.
Тот сидел все так же неподвижно, только... Сердце в груди Короля сжалось и забилось быстрее, когда взгляд выхватил из обманчивой картины дрожащие пальцы Улькиорры и чуть закушенную нижнюю губу. Лучше бы матерился, кричал, врезал бы ему... Он бы позволил, сейчас он не сопротивлялся бы, даже пожелай Кватра его убить, хоть что-нибудь, хоть какое-то проявление эмоций, только не тошнотворная выучка выпоротого шута!
А следующие несколько минут Гриммджоу носился по квартире, перерывая и разбивая проклятое барахло, в голос матерясь, и пытаясь тщетно отыскать маленькую коробочку, которую им в прошлый раз отдал чокнутый мужик в зеленых шмотках. До этого аккуратно сложенные вещи Улькиорры - стопки книг, одежда, косметика, лак для ногтей, какие-то записи - и обширная коллекция не принадлежащего опознанию имущества Гриммджоу потерялись друг в друге, образовав весьма удачное подобие свалки.
-Гриммджоу...
Знакомый голос подействовал молниеносно - Секста вскинул голову в сторону дивана, но тут пальцы, наконец, нащупали искомое на самом дне заваленного тряпками ящика. Впрочем, радоваться было особо нечему; в коробке, кроме нескольких кусков пластыря, полупустой банки из затемненного стекла и пары пачек желтых таблеток ничего не оказалось. Таблетками этими он поил Улькиорру, когда тот болел, это Гриммджоу помнил, а вот что было в банке - не знал до сих пор.
Немного растерявшись и помрачнев, Секста вернулся к Шифферу, присел напротив, и принялся распаковывать сраный пластырь, чувствуя себя между этим до того глупо и смешно, что не заметил, как кусок белой липучей ткани, или чем он там был, порвался вместе с упаковкой.
-Гриммджоу...
Ощетинившись, Гриммджоу поднял лицо. И застыл. Улькиорра смотрел на него как-то... странно. Совсем не "по-улькиоррьи", почти без презрения и холода, а так, будто видел вообще в первый раз.
-Это просто царапина.
Слова, вопреки ожиданиям, возымели обратное действие.
-Заткнись! - прорычал Король, выуживая из глубин шуршащей бумаги кусок пластыря, - И сиди спокойно.
Тонкая алая струйка начертила рисунок до самого подбородка, а там, внезапно, обрывалась. А Улькиорра сидел и все смотрел на него слегка расширенными изучающими глазами, зелеными, заманчивыми... Такой открытый, такой беззащитный... Протяни руку и сломай тонкую шею, или, наоборот, целуй, кусай, ласкай...
С губ Сексты сорвался утробный рык, когда его язык коснулся нежной кожи, накрывая алый рисунок. Улькиорра вздрогнул, но, как Гриммджоу и полагал, не шевельнулся. Только вот как будто бы дышать перестал. Заурчав, Король придвинулся ближе, очерчивая языком и губами солоновато-сладкую дорожку, замерев на виске, ласково его поцеловав, и скользнув к соблазнительному уху, с наслаждением прикусывая самый кончик, проникая в раковину языком, обхватывая губами мочку, посасывая, едва не стоная от удовольствия и охватившего тело наваждения.
-Эй... Улькиорра...
И Улькиорра... чихнул. И тут же - еще раз.
Гриммджоу застыл. Моргнул пару раз, медленно оторвался, провел ладонью по спине Шиффера. Мокрая.
И снова
-Блядь.
Не проронив больше ни слова, Джагерджек еще раз лизнул Шиффера в висок, и, там же и обнаружив содранную кожу, наклеил таки злополучный пластырь. А потом принялся стаскивать с приросшего к месту Улькиорры мокрую одежду. Тот пытался было высказаться, что обойдется и без его помощи, затем попытался лягнуть Сексту коленом в морду, но, в итоге, потерпел поражение и там и там. А затем, все так же, не размениваясь на церемонии, его обмотали одеялом, запихнули под голову подушку, и не предложили, а именно приказали коротким глухим рыком
-Спать.
Улькиорре не хотелось спорить. Вот только...
Проследив за хмурым взглядом Кватры, скользнувшим по разгромленной комнате, Гриммджоу только вздохнул, чувствуя себя окончательным идиотом.
-Спать, - снова повторил он. И, скривившись, добавил полушепотом, - А я это... приберусь...


Они не собирались жить вместе. По правде, они вообще не собирались жить. Две твари, сплошь состоящие из отобранного у других: крови, силы, смертей, душ. У них не было ничего принадлежащего им. Ни судьбы, ни права на жизнь, ни-че-го. Первый ненавидел второго больше, чем кого бы то ни было еще, а второй, казалось, вообще не знал этого слова. Нет, в нем жило нечто более страшное и нечто более действенное: отчаянье, безразличие, презрение, выросшие когда-то из чужого одиночества. Для первого мир ложился в простую и понятную картинку сплошного цвета, для второго - в обрывки выжигающих глаза и мысли цветов. Первый продолжал существовать лишь для того, чтобы не исчезнуть, второй же искал свой собственный смысл, но не находил. И оба они должны были принять смерть от одной и той же руки. И оба выжили.
Один помнил, как истекая кровью и едва переставляя ноги ввалился в мир живых, второй не помнил ничего до того момента, как очнулся во временном теле, которые использовали их враги.
Гриммджоу поначалу бесился, рвал и метал, но смирился гораздо быстрее Улькиорры. В конце концов, его смысл оставался при нем; пускай в них больше не было способностей Эспады, пускай у них больше не было дыр и масок, пускай у них даже не было больше никакой рейяцу, а жить приходилось в искусственном теле, но это все-таки была не смерть. От одного представления возродиться снова безмозглым Пустым низшего уровня, пройти мучительные столетия в сущности Гиллиана и Адьюкаса Гриммджоу впервые начал опасаться за выдержку своего рассудка. А вот с Улькиоррой все пошло иначе.
Единственный Эспада, достигший второго релиза, и вдруг лишившийся всех своих способностей... Он, тот, кто с презрением смотрел на других, и называл мусором всех слабаков, сам стал этим самым мусором. Осознание и принятие этого давались тяжело, тело, вдруг оказавшееся таким немощным и бесполезным без меча и рейяцу вызывало жгучее отторжение, мир, воздухом которого Кватра Эспада брезговал до сих пор, давил, наступая со всех сторон, а внезапно открывшаяся свобода ставила на всем последний алый крест. Улькиорра привык подчиняться. Улькиорра хотел подчиняться. Потому что, просуществовав много-много лет, инстинктивно убивая, держась за свою личность, отличающую его от остального отребья, подчинение Айзену-сама стало единственным, что подарило смутную карикатуру на смысл. Он был куклой, всего лишь куклой, потеря которой никого не расстроит, скорее всего, ее даже вообще не заметят, но... но...
А Урахара Киске дал им гигаи. Урахара Киске дал им место, где жить - небольшую квартирку на окраине Каракуры. Урахара Киске помогал им освоиться в этом мире и не давал погибнуть. И ни разу не назвал своих причин, только что-то о том, что Куросаки-сан об этом попросил.
Их снова использовали в чужой игре. И им снова не оставалось права на выбор.

Вместе они жить не хотели. Но Урахара заявил, что двух свободных квартир у него нет, а будут выпендриваться, отправятся жить на улицу. И поселили их все-таки вместе. А когда Урахара отбыл, Гриммджоу, матерясь, ушел. Вернулся под утро - потерянный, потрепанный и непривычно тихий. Схватил за шкирку Улькиорру, который всю ночь простоял, глядя в окно, уселся с ним на пол, отпустив воротник, но ухватив за запястье. А вскоре оба уснули, так и сидя на полу, и даже во сне Гриммджоу не разжал хватку.
На улицу выходить они не любили. И расставаться тоже, хотя не признавались в этом и самим себе, не то, что принудительно навязанной "половинке".
Мир принадлежал живым, и жили в нем тоже живые. И двое арранкаров, взращенных на их душах, были для этого мира чем-то вроде крошечных черных точечек на картине с сияющим золотым солнцем. Глазу незаметны, величию не мешают, но прекрасное творение все же портят одним своим существованием. И поэтому, только оказываясь в четырех стенах, в обществе друг друга, каждый из них незаметно закрывал глаза, открывая дверцу клетки мечущейся в душе чернокрылой птицы.

А потом Улькиорра заболел. Прошел примерно месяц с тех пор, как они стали жить в человеческом мире, но вот к гигаям все никак не могли привыкнуть. Особенно Улькиорра, в котором проснулись такие качества, как норовящие вот-вот пересечь черту возможного отрешенность, рассеянность и замкнутость.
Гриммджоу не было дома практически все дни, кроме выходных. Урахара пристроил его в магазинчик своего знакомого, где Секста стал работать грузчиком, благо, что в отличие от Улькиорры, он всегда предпочитал силу физическую, тренируя не всякие там серо и релизы, а, во-первых, собственное тело. К тому же, Гриммджоу как-то страшно не нравилась мысль, что Шиффер будет где-то шляться целыми днями... Было куда спокойней от мыслей, что он дома. И возвращаться каждый раз было странно радостно... Пускай он снова обматерит накрашенного придурка, пускай тот снова будет хранить гордое молчание, но все-таки... Все-таки это были самые приятные моменты в этой новой жизни - возвращение домой, к Улькиорре.
И вот когда он однажды так вернулся, Шиффер нашелся не на своем излюбленном месте - с книгой возле окна, а забравшимся с ногами на диван и на нем же уснувшим. Гриммджоу вообще впервые видел его спящим, как он сам вдруг с изумлением понял. Весь этот месяц Улькиорра засыпал только после него, а когда Гриммджоу открывал глаза, тот неизменно бодрствовал, даже если и лежал, свернувшись, спиной к нему. Это просто было тем, что Гриммджоу знал наверняка. И, по правде говоря, такое вот отношение - не то недоверие, не то еще какая завихрулька нездорового воображения этого... крысеныша, черт дери - не то чтобы обижали, но все-таки... обижали. А сейчас вот вдруг этот поганец тихо спал, подтянув к груди ноги. Подрагивающие ресницы - длинные, пушистые, разбросанные по светлой обивке черные пряди, худое тело, на котором, казалось, можно пересчитать каждую кость, стоит только провести пальцами. Картинка завораживала настолько, что дыхание сбивалось.
Когда Шиффер не проснулся в течении последующий двух или трех часов, не смотря на весь грохот, устроенный пытающимся приготовить ужин Джагерджеком, тот ощутил укол тревоги. Чтобы Шиффер, осторожный Шиффер, реагирующий на малейший шорох, не проснулся от звона разбившейся тарелки, грохнувшейся и прокатившейся через всю кухню кастрюли и матерных воплей обжегшего пальцы Гриммджоу? Не долго думая, Король пошел будить пацана. Сначала осторожно потряс, позвал на ухо, потом потряс сильнее, и еще... И только когда животная паника вырвалась в виде ярости, и Гриммджоу отвесил Улькиорре нехилую пощечину, тот слабо зашевелился, и приоткрыл глаза. Какие-то тусклые, да и лицо казалось куда бледнее обычного...
Шиффер почти ничего не съел. Поковырял рис, кое-как проглотил кусок хлеба, сделал глоток воды, и снова поплелся к дивану, уснув сразу же, как только голова коснулась горизонтальной поверхности.
Гриммджоу ощущал все больший страх и злость.

Не спал. Лежал на спине и смотрел то в потолок, то на ерзающего Шиффера, который так и не проснулся с самого ужина. Еще спустя четверть часа, когда усталость взяла вверх и Секста начал проваливаться в зыбкую полудрему, его из нее выдернул раскаленными щипцами единственный тихий и вымученный стон.
Глаза Улькиорры, поблескивающие в темноте, пристально смотрели на него, будто хотели что-то попросить, но никак не решались.
Гриммджоу, подлетевший к нему, был готов на что угодно, вот хоть башкой пол пробить, лишь бы хоть как-то это остановить и хоть что-то понять.
-Ты как...? - хриплый шепот показался навязчиво громким.
Улькиорра молчал.
-Улькиорра, мать собачью, что...
Шиффер внезапно уперся ему ладонями в грудь и резко оттолкнул. И тут же попытался встать, но не успел: сильные руки впились в плечи, впечатывая обратно в матрас.
Зеленые глаза, накрытые черным пологом, лихорадочно блестели. Кожа даже сквозь ткань футболки обожгла ладони неестественным жаром. А затем, когда до Гриммджоу начало смутно доходить, кое-как отбросившего руки и перегнувшегося через край дивана Улькиорру вырвало.

Та ночь, Гриммджоу знал, навсегда запомнится ему как самый большой кошмар из всего, что ему довелось пережить. Вся его жизнь прошла в сражениях, там он был Королем, там он не знал страха, и весь его мир строился по этому простому принципу. Но в ту ночь он впервые ощутил себя таким слабым, жалким, никчемным и, чего уж там, попросту тупым. Сходя с ума от страха и непонимания происходящего, не желая ни на миг оставлять Шиффера, которому становилось все хуже, в половину третьего ночи он носился по городу, выискивая хоть один работающий телефонный автомат. Мужик, спустя несколько десятков гудков поднявший трубку, непреклонно заявил, что будить Урахару не будет. Однако, после невменяемых реплик Сексты, с трудом выуженных из горы мата и угроз свернуть его поганую шею, если "гребаный психопат в деревянных сандалиях не притащит свою задницу прямо сейчас", пообещал передать его слова хозяину. Взбешенный Гриммджоу впечатал трубку вместе с кулаком в поганый автомат, и поспешил обратно к Улькиорре.

А панамочник все-таки явился, когда Гриммджоу успел разнести в квартире все, что не вовремя попалось под руку, и уже собирался, схватив Улькиорру, лично наведаться к нему.
Урахара чем-то отпаивал Кватру, раздел, обтирал какой-то гадостью, что-то нашептывал тому, разбудив, впихнул таблетки, а затем снова укутал в одеяло, только после этого обратившись к Гриммджоу, который все это время сидел чуть поодаль, на полу, обхватив колени руками, и раскачиваясь взад-вперед. Последующие полчаса Джагерджек выслушивал, что их гигаи, в отличие от тел Пустых, это, прежде всего, люди. А людские тела по определению довольно слабы. Но Гриммджоу молчал. Молчал, слушал и запоминал каждое слово. О том, что осень, это такое время года, когда на улице холодно, и в доме не мешало бы завести теплую одежду для них обоих. О том, что съедобно не все, что называется едой, и замороженные полуфабрикаты, обитающие у них в холодильнике, как раз таки относятся к этой категории. Его отчитывали как маленького глупого ребенка, и именно таковым Гриммджоу и ощущал себя. Никто его не винил, он понимал, но кто бы знал, как было тошно и отвратно от самого себя! Тупой идиот, тупой идиот... Выходит, все это из-за него, и похер, что он не знаком вот с такой вот фигней. Улькиорра-то наверняка знал, он же умный, только, конечно, и слова не скажет, а он, тупица, месяц прожил в этом гребаном мире и так ничему и не научился. Да и сегодня, сколько же часов Улькиорра мучился по его и только его вине...?!
Последующие несколько часов, до рассвета, Урахара провел у них, молча наблюдая, как справляется Гриммджоу с новыми обязанностями ответственной сиделки. И когда так и не нашел, к чему придраться, улыбнувшись старанию Сексты, тихо попрощавшись, ушел, даже не будучи уверенным, что его исчезновение, да и присутствие тоже, оказалось замеченным.
А Гриммджоу послушно обтирал Улькиорру каждые полчаса, мешал тот раствор, который показал панамочник, осторожно вливал его в Кватру, нехотя будил, чтобы дать таблетки, от которых Улькиорра еще и отказываться пытался. Когда жар значительно спал, Гриммджоу отнес вяло отбрыкивающегося Шиффера в ванну, тщательно вымыл, и еще тщательней позатыкал проснувшиеся вдруг не к месту желания весьма определенного характера. И лишь когда мальчишка снова провалился в сон, уже не на диване, а на футоне, под боком у Гриммджоу, тот не сдержался, и коснулся губами обнаженного плеча, запоминая запах и вкус. И замер, перестав дышать, когда через силу оторвавшись, наткнулся на внимательный взгляд зеленых глаз. А в следующее мгновение он сделался туманным и расплывчатым, ресницы опустились, и Улькиорра, уткнувшись носом ему в плечо, уснул уже по-настоящему.

С той ночи их жизнь и отношения начали меняться. Через несколько дней Улькиорра оклемался достаточно, чтобы в течение дня не засыпать, а через неделю, в выходной, Гриммджоу, натянул на него собственную куртку, в которой Шиффер, разве что, не тонул с головой, и потащил его по магазинам, запасаться одеждой.
Улькиорре понравилась белая замшевая куртка с черным мехом и странными "рваными" оборками по рукавам. Еще - зеленый шарфик, черные джинсы и кожаные "готичные", как выразилась продавщица, сапоги. А еще - кожаный браслетик на запястье. Гриммджоу даже прибалдел: уж чего-чего, а столько эмоций всего за какую-то пару часов он наблюдал за Шиффером впервые. И от этого почему-то настолько поднялось настроение, что он ни разу за все время их последующей прогулки по ближайшему парку и походу к реке не изъявил желания никому набить морду или попытаться наехать. Просто шел и улыбался как идиот, а когда они уже подходили к дому, попутно запасшись нормальной едой в супермаркете и поваренным журналом с рецептами, ненавязчиво взял Улькиорру за руку. Глаза Кватры расширились, брови чуть вскинулись, Гриммджоу ощутил мгновенную дрожь, но руки Улькиорра не вырвал. Просто сделал вид, что ничего не заметил. А дома, едва переступив порог и захлопнув за ними дверь, Гриммджоу почти набросился на него, вжимая в стену, заламывая запястья и жадно впиваясь в приоткрывшиеся от изумления губы. Кусал, вылизывал, целовал жадно и глубоко, рыча и мурлыча, не обращая ровно никакого внимания ни на то, что ему не спешат отвечать, ни на подозрительно притихшую жертву. А зря, ведь Улькиорра как-никак оставался Улькиоррой; метаться, как пойманная в сеть бабочка - это не его. А вот выждать и нанести точный удар, подобно спикировавшей ночной птице - другое дело.
Гриммджоу взвыл, отпуская мальчишку и утирая кулаком выступившие от боли и обиды слезы, когда колено Шиффера достигло цели, изо всех сил впечатавшись в его достоинство.
-Маленький же ты ублюдок!
А Улькиорра, явно довольный собой, прошествовал в комнату, прихватив с собой пакет с обновками. И если бы не изнывающие яйца, заставляющие корчиться от боли, Гриммджоу бы сейчас просто и совершенно по-идиотски захохотал: потому что Шиффер, дважды треклятый гад Шиффер, вот только что продемонстрировал ему свою первую и такую долгожданную улыбку.

Еще через несколько недель Гриммджоу раз и навсегда убедился в трех вещах.
Первое: его тянет к Улькиорре, и тянет не шуточно. Смутные импульсивные желания оформились настолько, чтобы Секста уже в достаточной мере смог их осмыслить. Всей глубины он не понимал все равно, но это его особо и не волновало. Он хотел Улькиорру. Но хотел не просто взять и отыметь, а хотел так, чтобы это слово оказалось бы при этом неприменимо. Чтобы это можно было назвать чем-нибудь пафосным, как те фразочки, что крутят по их новоприобретенному ящику. Он хотел... ухаживать за Шиффером. Добиваться каждый раз его внимания, редкой улыбки, промелькнувшего блеска в глазах. Хотел, в конце концов, чтобы это желание стало обоюдным, чтобы Улькиорра отвечал ему, чтобы извивался в его руках, и не словами, так глазами просил бы о продолжении, говорил бы, что ему это нравится. Это оказалось важным. Самым важным во всей той жизни, что Гриммджоу Джагерджек успел прожить. Потому что... Потому что за прошедший отрезок времени эта квартирка стала тем домом, которого Гриммджоу прежде не знал, а Улькиорра - тем самым настоящим смыслом, который перекрыл все остальное. Они жили в чужом мире, в котором для них нет места. Но никто не может запретить им создать их собственный мир. А великое чужое мирозданье пусть катится к черту.
Второе: из их отношений никогда не уберутся вечные ругани, язвы и насмешки. Потому что он, например, как бы ни старался, не может стать другим. Иногда он ловил себя на мысли, краем глаза наблюдая за очередной киношкой, а всем остальным за Шиффером, что, может, тот относился бы к нему иначе, будь он таким... другим... как те крутые парни на экране. Все такие благородные, умные, знающие, что сказать и сделать, носящие своих пассий на руках, осыпающие их дорогущими подарками, полезности которых Гриммджоу, однако, не понимал. А он - грубый, шумный, импульсивный. Когда хочет сказать что-то такое... ну, красивое, что ли, в голове, как на зло, оказывается пусто, а с губ срывается либо очередной поток матов, либо нечто, что Гриммджоу сам именует хренью несусветной. У него не получается начать разговор издалека, чтобы подойти к нужной теме, вместо этого он несет что-то пошлое и наваливается на Улькиорру, впиваясь в губы, шею, и не понимая светящихся в зеленых глазах эмоций. А еще он идиот, и сам это прекрасно знает. Если говорить о мозгах, то по сравнению с тем же Улькиоррой он вообще ничто, и, самое главное, все эти заумности его жутко раздражают. Он не понимает в них смысла; как для него, так гораздо проще все выкладывать начистоту, а не ходить вокруг да около с вагонами ненужных фраз. Вот на руках носить и подарки дарить он может, не такие дорогие, конечно, но все равно может, и с радостью, вот только не поймешь, а хочет ли этого сам Шиффер...
И третье: он не понимает Улькиорру. И вместе с тем понимает куда лучше, чем ему бы того хотелось. Кватра Эспада всегда отличался от него, как дух отличается от тела. Ему всегда были нужны причины, смысл, суть. Если вдуматься, то он и не убивал никогда, если не поступал приказ, и вообще никого не трогал. Просто молчал, наблюдал, молчал, наблюдал... Беспрекословно подчинялся, цепляясь за это подчинение с ненормальным отчаяньем. И опять это проклятое отчаянье...
Мусор - его любимое слово. И при этом Гриммджоу порой казалось, что Кватра врет сам себе. Осознанно или нет - не суть.
И вот сейчас, живя рядом с ним, он каждый раз не знал, чего от него ждать. Иногда Улькиорра оживал настолько, что проявлял и интерес, и любопытство, и даже смутный намек на радость. Пусть странно и неумело, но Гриммджоу улавливал их, понимал, и сам готов был смеяться от счастья. А иногда он вновь становился тем, прежним Шиффером, запертым в Уэко Мундо, посреди нескончаемой ночи и белых лабиринтов, под неусыпным взором дырявой Луны и глазами ублюдка-Айзена. И в такие моменты было сложно, очень сложно достучаться; он смотрел на Гриммджоу без того шаткого доверия, которого они добились за последние месяцы, говорил нечто такое, чего Секста упорно не хотел слышать и понимать, или, обращаясь к нему, ударял - намеренно или нет - по самым болезненным точкам.
И тогда Гриммджоу становилось страшно. Страшно, что однажды он не вытерпит, потеряет контроль, и дьявол его знает, что тогда может произойти.



Весь следующий день Гриммджоу пребывал в редкостно поганом настроении, ежеминутно размышляя о своей головной боли, всецело именуемой Улькиоррой Шиффером. Вчерашний перепад от живого до прежнего мертвеца саданул раскаленным ножом, странный вопрос Кватры никак не желал выметаться из битком набитой дерьмом головы, еще больше подгоняла намечающийся срыв неожиданная попытка мальчишки свалить из дома - раньше за ним такого не наблюдалось. Через пару часов Гриммджоу окончательно спятил, впервые задумавшись о том, что его нет дома по десять-двенадцать часов, пять дней в неделю, а Шиффер все это время предоставлен сам себе, и хрен знает, чем он там занимается. Ходит в библиотеку - это Гриммджоу знает, прочитывает за неделю здоровенную стопку книг, но... Но, блядь, куда тогда он намылился ночью?!! И опять в своей гребаной манере, не потрудившись надеть ни куртки, ничего, как был в рубашке, так и поперся. С ним это бывало, полный выпад из реальности, если в нем вдруг просыпались былые отголоски, но... Что вообще могло послужить тому причиной? А еще эта его голова разбитая... Понимал он прекрасно, что да, царапина, ерунда, ничего от такого не будет, понимал... бы... Если бы эта самая сраная царапина была у него. А раз у Шиффера - понимать переставал.
В итоге, с работы он отпросился на два часа раньше, и не сказать, что хозяин был сильно против. Более того, кажется, с облегчением выдохнул, пробормотав что-то об опасном психе, весь день отпугивающем клиентов.

Второпях зайдя в магазин и прихватив пару килограмм мандарин, коробку мороженного, пачку сока, кусок мяса, овощей, риса, и пачку яиц, Гриммджоу рванул домой уже не шагом, а именно бегом. Забавно до дрожи, но если кто-нибудь когда-либо сказал бы ему, что он, Король, мать вашу, находясь на грани тройного срыва, будет думать о кормежке для Улькиорры... Он бы сдох со смеху, истерично проржав пару часиков. Если бы кто-нибудь сказал, что он и готовить научиться ради этого самого Улькиорры - отсмеялся бы даже вполовину меньше, прежде чем отбросить ласты. Ему-то что? Он вполне может обойтись и дерьмовым хлебом с собачатиной и бутылкой Колы из великого Макдональдса, или на худой конец резиновой пиццей из придорожной забегаловки, запитой смешанным с мочой пивом. Один хер, чем травиться. А вот Шиффера таким кормить он категорично не согласен. И пофиг, что тот сам скорее объявит голодную забастовку, чем к подобным изыскам роскоши притронется, все равно не согласен.
Если бы какой-нибудь умник сказал, что он будет нестись домой с пакетами жратвы, распугивая тупящих прохожих одним видом своей рожи, терзаясь больной, ничем не обоснованной ревностью, вместе с этим сходя с ума от тревоги за душевное и телесное состояние одного-единственного субъекта, и что все вышеупомянутое будет относиться к несчастному размалеванному клоуну с мороженной мордой...
Умник сдох бы прежде, чем успел закрыть рот.

Куртка висела на крючке. Сапоги стояли на месте. Шиффер обнаружился в придвинутом к окну кресле, повернувшись в тот же самый момент, когда Гриммджоу ступил на порог комнаты. Очередная книга лежала рядом, текстом вниз, сложенные руки покоились на подоконнике. Значит, снова пялился в идиотское окно...
-Гриммджоу...
-Полная жопа... Ты когда-нибудь тупо здороваться научишься, а, эмо недоделанный? Я и без тебя знаю, как меня звать! - Джагерджек скрипнул зубами, вдыхая и выдыхая.
Улькиорра все так же пусто и отрешенно глядел в его сторону.
-Придурок, - скорее устало, чем злобно. Повозившись в пакете, Гриммджоу выудил оттуда мандарин и швырнул им в Улькиорру, в глубине души надеясь попасть тому в башку, дабы дурь немного взболтнуть. Снова вздохнул. Не получилось.
Шиффер перехватил фрукт, с сомнением его разглядывая, и Гриммджоу вдруг подумал, что, кажется, впервые купил эти дурацкие оранжевые шарики.
-Что это?
-Еда, - буркнул Секста, подходя к Улькиорре и вручая тому весь пакет, и уже убирая руку, вскользь провел кончиками пальцев по черным прядям, - Ешь. А я в душ, потом приготовлю ужин.

Стоя под теплыми струями, Гриммджоу тоскливо размышлял. И сегодня тоже все было... обычно. Улькиорра немногословен... А когда было иначе? Он ни разу еще его не встретил, ни разу не сказал наидебильнейших слов приветствия. Ну, хоть голову поворачивать начал, уже какой-то прогресс, ага. Снова пялился в окно. Ничерта хорошего не выходило, когда он этим занимался. Гриммджоу понятия не имел, что он там видел, только к концу дня обязательно следовала либо ругань с битьем посуды и мебели, со стороны Гриммджоу, конечно же, либо полная невменяемость Улькиорры, когда тот без предупреждения зарывался под одеяло, а Гриммджоу не хватало смелости приблизиться... Потому что призраки прошлого в зеленых зеркалах пугали его. Пугали больше, чем он сам себе признавался.
Ударил кулаком в стену, смутно надеясь, что никчемная физическая боль заглушит ту, которая грызла изнутри. Ничего, конечно же. Наверное, нужно все кости себе переломать и располосовать кожу, чтобы хоть как-то отвлечься от ненавистной крысы, прожирающей внутренности. Да еще и... Хватало лишь на миг представить родное бледное лицо с громадными глазищами, тихий голос, тощее тело, мягкие пряди, щекочущие его запястье, чтобы внизу живота мгновенно разлился жар, а пах обдало нехилой болью. Что за... блядство, честное слово. Уже несколько месяцев он живет, ест и спит под одной крышей с тем, по кому тупо сдыхает и сходит с ума, и до сих пор не может к нему притронуться. А почему не может... Да не знает он, почему! Потому что до сих пор тешит угасающую мечту, что Шиффер ему ответит. Потому что брать силой или ломать, а уже после брать покорную мертвую куклу - это гадко. Это так же отвратительно гадко, как и дрочить на холодные стены, раздирая ногтями ладонь и кусая губы, лишь бы не кричать ненавистного имени, так и норовящего с них сорваться. Ненавистного и... любимого, провались оно все в адскую задницу.

Нарезая овощи, он умудрился в двух местах порезать пальцы. Забыл про чертов рис, который не примянул выкипеть, залив плиту, и пригорел ко дну кастрюли. По квартире пополз удушливый запах гари, окутанный серым дымом. Улькиорра раскрыл окно, а Гриммджоу, не зная, куда выплеснуть кипящую злость, со всех сторон подтачиваемую отчаяньем и вспышкой безумия, которой его заразила чумная крыса внутри, тупо проорал, чтобы он его закрыл. Причина... Ага, вот, самая подходящая:
-Опять заболеешь, урод!
Улькиорра, разумеется, проигнорировал. Сидел себе у раскрытого окна и скучающе глядел на затянутое тучами небо.
Чертыхнувшись, Гриммджоу ворвался в комнату, схватил Шиффера за волосы, и грубо вбив того в спинку кресла, со всей дури захлопнул ублюдское окно, искренне удивившись, что стекло не разлетелось осколками.
Улькиорра со странными нотками во взгляде смотрел на него снизу: зрачки чуть расширились, лицо точно обескровилось. А еще - пальцы, напряженно сжимающие подлокотник кресла.
Гриммджоу открыл было рот, но тут с кухни донеслось шипение. Запах гари заметно усилился.
Гриммджоу уже было глубоко похер - швырнул рис вместе с кастрюлей в раковину, залил холодной водой, приложился лбом о стену, как следует вздернул себя за волосы. Не полегчало. А когда усталый и выжатый плелся назад в комнату, совершенно случайно, действительно тупо случайно, бросил отрешенный взгляд на куртку Шиффера. И только сейчас заметил, что замша потемнела, не успев высохнуть.
В глазах почернело.
И что-то в Гриммджоу, отвыкшее от ярости и ненависти, что-то маленькое и жалкое, родившееся совсем недавно, сжалось глубоко в груди.
Он не видел ничего кругом, кроме одного - Шиффера, к которому неторопливо приближался. Шаг за шагом, медленно, еще медленней, без остатка отдаваясь огню, раздирая собственными когтями идиотские мечты, уступая более привычным, более подходящим такой твари, как он, похоти, эгоизму и злости.
Развернул к себе кресло, наклонился, упираясь руками в подлокотники, оскалился, пожирая Кватру взглядом. И сухо, хрипло, рваным рыком выдавил
-Где ты был?
Зеленые глаза смотрели на него не то удивленно, не то растерянно - Гриммджоу уже не знал.
-Не смей молчать! - злостно рявкнул он, хватая одной рукой мальчишку за воротник и хорошенько встряхивая.
Водилась за Улькиоррой такая поганая привычка - он не сопротивлялся. Вздохнул тяжело, отвернул лицо, и холодно выдохнул
-Мусор.
Вот так, в сказках, крохотный колибри садится на висящий над пропастью вагон, и тот вдруг падает вниз. Только в вагоне том - злодеи, а герои успевают выпрыгнуть из него. И вот такой вот крохотный колибри, радостно напевая "мусор, ты всего лишь мусор для него, Гриммджоу", опустился на краешек сознания Гриммджоу Джагерджека, отправляя его в черную бездну. Только в этой сказке герой не успел выбраться из своего сказочного вагончика...
Улькиорра не сдержал приглушенного полустона, вызванного, правда, отнюдь не удовольствием, когда Гриммджоу, за горло подняв из кресла, швырнул его на пол. Тяжелое тело намертво придавило его, сильные пальцы сжали запястья, заводя их за голову. В синих глазах разгорался адский шторм, с жестких губ срывался хриплый рык, когда они впивались в шею, обжигая, сменяясь зубами и языком. А затем накрыли другие губы, жестоко терзая их, выпивая кровь, уже непонятно, чужую или свою. Потому что жертва кусалась, жертва брыкалась, извивалась, почти кричала что-то, глядя такими большими грустными и испуганными глазами... Тот Гриммджоу, который спрятался внутри, вдруг поднял голову, вслушиваясь... Голос, знакомый и родной голос... Только он не слышал, что тот говорил...
Пальцы свободной руки играючи срывали с рубашки пуговицы, а на их место тут же ложились кровожадные губы и жаркий язык, слизывающие кровь от царапин, прочерченных ногтями, кусающими, оставляющими пылающие метки священного безумия.
Пальцы дошли до талии, прошлись по застежке джинсов, губы растянулись в тонкой изощренной улыбке...
А затем запястья жертвы отпустили, но времени попытаться спастись не дали - Улькиорра закашлялся, когда пальцы вновь вцепились ему в горло, переворачивая, вжимая грудью в пол. С бедер сорвали джинсы, стягивая их окончательно, меж ног уперлось чужое колено, спина вспыхнула пожаром под кострами десятков поцелуев, загорающихся на коже...
Потом мир обрушился. Улькиорра кричал, впиваясь ногтями в пол, тщетно кусал губы, дергался, выгибался, ощущая, как кольцо плотного ужаса смыкает вокруг свои стены. Тело и душу рвало и резало изнутри чем-то раскаленным, легкие отторгали воздух, сердце искусственного тела испуганно пульсировало в висках трепещущей в ладонях птицей с переломанными крыльями.
А потом боль стихла. Мир исчез. А вместо него замерцало вдруг что-то голубое, яркое, зовущее... Улькиорра неуверенно протянул руку. Сделал крохотный шаг. Позвал...
-Гримм... джоу...
Зеленые стеклышки красиво мерцали. Испуганный ребенок, протянувший к ним руку, удивленно остановился, услышав свое имя.
-Гриммджоу...
А стеклышки превратились в глаза... В глаза такого же мальчика. Только он был очень-очень грустным и одиноким...
-Улькиорра...
Гриммджоу потянулся, хватая мальчика за руки и сжимая их в своих ладонях. Засмеялся. Второй мальчик несмело улыбнулся в ответ... И радужный колибри, осыпаясь горсткой праха, рухнул в бездну, возвращая на место мир, стирая грани пустоты.
-Ульки...орра...?
Худое дрожащее тело лежало под ним. Тело, покрытое царапинами и грубыми засосами. В паху болело и жгло. Опустив руку, Гриммджоу точно в трансе уставился на собственные пальцы, измазанные алой краской.
Улькиорра слабо дернулся, упираясь ладонями в пол, но только перевернулся на бок, и прожег душу зеленым огнем.
По белой паутине щек, покрытой бледно-красной дымкой, медленно стекали прозрачные дорожки, губы уродовали застывшие кровавые разводы. А Улькиорра... улыбался. Слабо, не так, как улыбаются люди, даже не губами... Наверное, душой. Болезненно и безумно. Но ведь они уже давно сошли с ума. Оба.
-Улькиорра...
Гриммджоу подался назад, собираясь выйти, но Шиффер внезапно вскинулся, мотнув головой. Схватил Сексту за руку и, перевернувшись на спину, попытался прильнуть, сжимаясь вокруг него.
И Гриммджоу, навалившись всем весом, вжимая Кватру в пол, жарко целуя открывшиеся навстречу губы, воруя стоны, сотканные из боли и ниточки наслаждения, рвано и яростно брал свою куклу. Она уже была сломанной... Она уже было его. Как он, сам того не замечая, давно превратился в куклу зеленоглазого Пьеро.
Они - не люди, и мир этот не для них. И любовь, доступная живым, никогда не благословит их, тех, кто выпил сотни чужих жизней, возможно, отмеченных этой самой любовью. Поэтому они создадут свой мир.
Мир, в котором из двух сломанных кукол однажды соберется одна целая. И Гриммджоу знает, что у этой куклы обязательно будут зеленые, как цветные стеклышки, глаза. А какого цвета будет ее душа - это решит сама кукла.
Когда-нибудь.
Обязательно.

@темы: фанфик, ангст, R

Комментарии
2012-01-08 в 17:04 

Jazvo4ka
Если судьба свела вас со мной, значит, пришло ваше время платить за свои грехи. Поживу - увижу, доживу - узнаю, выживу - учту.
Сильно...

2012-07-04 в 18:52 

Ленивый скунс
I’m trapped by a massive fairy(c)
Спасибо большое за текст. Живые у вас пацаны получились, правильные -)))) и пофиг, что начало и пара последних абзацев не прошли единым рывком -))))))
Спасибо еще раз -))))

   

Чувствовать — значит бороться с пустотой...

главная